Соловей Тарона: жизнь и голос Арменака Шахмурадяна
7 мая 1939 года в парижском зале Гаво собрались друзья и почитатели Арменака Шахмурадяна, чтобы чествовать знаменитого тенора. Сначала с приветственными речами выступили давние знакомые певца, среди которых были отец Саак Тер-Мовсесян, Маргарит Бабаян и Аршак Чобанян. Затем на сцену вышли музыканты, певица и чтец, а госпожа Кевонян по собственному желанию исполнила народные песни Тарона. Третью часть юбилейный комитет описал почти технически: собравшимся предстояло прослушать пластинки Шахмурадяна. Завершал вечер хор «Сипан-Комитас».
Певец, как сообщала газета «Апага», был «заперт в углу пригорода», окружён заботой семьи и друзей, но лишён достаточных средств. Вечер устроили после обращения его жены. Она говорила, что для многих представителей молодого поколения его голос уже стал «легендой», поскольку вот уже несколько лет «этот золотой голос угас». К счастью, оставались пластинки, благодаря которым его ещё можно было услышать. Закончила Бабаян свою речь пожеланием:
«Пожелаем все Арменаку Шахмурадяну душевного покоя и здоровья, которые ему так важны».
Между его прежней славой и нынешним положением лежали десятилетия, за которые многое изменилось. Но что значил голос Шахмурадяна для его современников и что происходило все эти годы с самим героем?
Точной даты рождения Арменака Шахмурадяна никто не знал, даже он сам. В 1911 году, уже выступив на сцене Парижской оперы, он писал, что день рождения ему неизвестен, а по рассказам родителей он — «дитя последней русско-турецкой войны». Он родился в Муше, городе на равнине, которую армяне называли Тароном. В армянских кварталах стояли церкви Святой Марине, Святого Геворга и Святого Саркиса, а над долиной, на склоне горы, располагался монастырь Сурб Карапет. По преданию, его основал Григорий Просветитель. На Вардавар и Успение сюда съезжались паломники из Османской империи и России, даже из Крыма. В праздники их собиралось по двадцать–тридцать тысяч человек, а песни о паломничестве стали в крае отдельным жанром.
Отец Арменака, кузнец Саркис, которого в городе звали Срго, пользовался уважением среди армян, турок и курдов. Позднее сын сравнивал отцовский дом с монастырём: стол был накрыт с утра до вечера, «не хватало только птичьего молока». Срго знал ашугскую поэзию и музыку не хуже иного ашуга, сам любил петь, хотя певческого голоса не имел, и не реже раза в месяц приглашал в дом ашугов и музыкантов с зурной, бубном и тамбуром. У него был и маленький булгари, отделанный перламутром.
И всё же, заметив, что маленький Арменак бросается туда, где звучит какой-нибудь инструмент, Срго сказал жене:
«Жена, наш Армо слишком любит песни и музыку. Спрячь булгари так, чтобы он не нашёл: очень боюсь, что в будущем он станет чалгыджи».
Так в Муше называли наёмного музыканта, и для уважаемой семьи это звучало почти как ругательство. Любить музыку считалось почётным, а зарабатывать ею на жизнь — постыдным. Другое дело — церковное пение. Когда мальчику исполнилось пять или шесть лет, отец попросил квартального учителя обучить его церковному пению. Своё первое сольное песнопение Арменак помнил до старости: «Амэн, Айр сурб» во втором гласе.
Ещё раньше, в три-четыре года, когда к семье приходил учитель и просил спеть племянника и среднего брата Арменака, скромного и, как вспоминал младший, единственного красавца среди братьев, Арменак без приглашения вставал рядом и кричал во всё горло. Гости хохотали, а мать хорошенько шлёпала его и выставляла из комнаты.
К восьми годам «Сргоев Армо» уже был известным в городе певцом. Он пел соло в церкви Святой Марине и на праздниках в Сурб Карапете. В 1885 году через Муш проезжал Хримян Айрик, вызванный властями в Константинополь, и мальчика водили петь всюду, где тот проповедовал. Позднее Арменака стали приглашать на свадьбы, поминки и освящения церквей. Тогда учитель Дамадян, будущий видный революционер, однажды отвёл его в сторону и предупредил:
«Арменак, запрещаю тебе отныне ходить петь туда и сюда, голос жалко, может случиться, что какой-нибудь злой человек отравит твой голос».
Армянскую нотную грамоту ему преподавал Карапет Малхасян, учившийся в Эчмиадзине. По воспоминаниям Шахмурадяна, учитель ревниво оберегал своё ремесло и обучал его вполсилы, опасаясь, что ученик отнимет у него хлеб. Остальное Арменак освоил сам и к двенадцати годам уже свободно записывал любую услышанную мелодию.
Однако потом умер отец. Старший брат, избалованный, драчливый и расточительный, собрал долги, которые причитались отцу, и проел полученные деньги, оставив мать с двумя младшими сыновьями на произвол судьбы. Семья перебралась к старшей сестре и её мужу. История музыкального дома закончилась.
Дальше судьба мальчика во многом зависела от людей, которые его заметили. Первым был новый предстоятель Муша Нерсес Хараханян, отправивший подростка в училище при Сурб Карапете. Арменак полтора года учился там и сам преподавал пение младшим, но монастырский быт его угнетал. Зимой, в середине второго учебного года, вопреки воле школьного начальства, наместника и самого Хараханяна он вернулся в город и снова поступил в прежнюю школу. Однако епископ его простил.
С этим временем связана одна из самых примечательных историй его детства. На Вардавар и Успение Хараханян брал Арменака с собой в монастырь, обычно ночью, под охраной жандармов. Примерно в часе пути от монастырских стен, в месте под названием «Аватамк» («Символ веры»), епископ просил мальчика запеть. Арменак пел, процессия поднималась дальше, а у ворот монастыря их уже встречала вся братия. «Как вы узнали, что мы едем?» — спрашивал епископ. «По голосу Арменака поняли», — отвечали монахи.
Об отношениях с покровителем он позднее рассказывал по-разному. В 1911 году в письме константинопольской газете «Бюзандион» он писал, что Хараханян его «усыновил» и на свои средства отправил учиться в Эчмиадзин. В автобиографии, написанной около 1924 года, говорилось уже другое: епископ не оказал ему никакой материальной помощи, хотя семья была почти нищей, а мальчик повсюду пел «во славу его». И через несколько строк:
«Если я достиг определённого положения, то благодаря Хараханяну, к которому я привязан вечной благодарностью. Целую его память».
В 1892 году Хараханян отправил его в Эчмиадзинскую духовную семинарию Геворкян. Арменак ехал вместе с паломниками через Эрзурум. Лошадь ему досталась хромая, поэтому он постоянно отставал и, чтобы не потеряться, начинал петь. Больше сотни паломников останавливались и ждали, пока он их не обгонит. Эта «комедия», как он сам её называл, повторялась снова и снова. В Эрзуруме началась холера, город закрыли на карантин, и Арменак застрял там на два месяца. За это время местный приход даже решил сделать его главным певчим, но остаться он не мог. Когда карантин сняли, Арменак в сопровождении курьера продолжил путь в Эчмиадзин.
В семинарии Арменак впервые услышал многоголосие. Учитель музыки Кара-Мурза разучивал с семинаристами четырёхголосную литургию, и ученику из Муша, выросшему на одноголосном пении, это показалось «чрезвычайно странным»: он решил, что «ослы ревут, нелепо и нестройно». Вскоре, однако, он сам стал одним из двух солистов этого хора. Вторым был Григор Мирзаян, будущий композитор Сюни, обладатель нежного, мечтательного «восточного» голоса, который он позднее, по собственным словам, потерял после дифтерии.
Осенью 1893 года в Эчмиадзин приехал новоизбранный католикос, тот самый Хримян. Когда он впервые посетил семинарию, Арменаку велели спеть «Журавля» («Крунк») — песню изгнанника, просящего у пролётной птицы весточки с родины. Хримян растрогался, спросил, откуда певец, и, узнав, что из Муша, прищурился: «Скажи-ка, мушский парень, здешний виноград лучше или мушский?». Мушский, ответил Арменак: у него очень тонкая кожица, и он сладкий. «Хорошо сказал. Как у здешнего винограда, у здешних людей тоже кожа толстая». За несколько минут собравшиеся успели и прослезиться от песни, и рассмеяться над шуткой католикоса. На следующий день любимый учениками ректор Седракян подал в отставку.
В том же году у семинаристов появился новый учитель армянской музыки — Комитас, незадолго до этого окончивший курс обучения. Позднее его станут называть главным наставником Шахмурадяна. В 1911 году он писал, что за два с половиной года в семинарии учился у Комитаса «только один год», изучая «каноническую часть армянской церковной нотации, упражнение в записи на слух и не европейскую нотопись». А впереди были Макар Екмалян и профессиональный хор.
Новый ректор Карапет Костанян управлял семинарией жёстко. Учеников разделили на «козлов» и «овец»: письма первых вскрывали, вторых не трогали, а за «козлами», отпущенными в воскресенье в город, посылали слугу-соглядатая. Осенью 1894 года «козлы», которых насчитывалось больше ста из ста пятидесяти учеников, устроили забастовку и отправились жаловаться католикосу. К нему их не пустили, а на следующее утро семинарию окружили солдаты. Протестовавших на несколько дней арестовали, после чего под конвоем, в холодный дождь со снегом, отправили в Ереван. Хримян распорядился перевести учеников, приехавших из Турции, в Нерсисянскую школу в Тифлисе.
В Тифлисе Шахмурадян нашёл учителя, которого, кажется, любил больше всех. Макар Екмалян почти десять лет учился в Петербургской консерватории, у Чайковского и Рубинштейна, как с гордостью уточнял его ученик, и сочинил литургию, которую вскоре примет Армянская церковь. Музыкант он был тонкий, но ни одного языка, даже русского, толком не знал, поэтому вскоре всю его официальную переписку взял на себя Шахмурадян. В хоре Екмаляна он был солистом вместе с Тиграном Налбандяном, а последние полтора года сам руководил хором. По воскресеньям церковь и двор Ванкского собора заполняла публика самых разных национальностей.
Самое важное в Тифлисе, однако, произошло вне школы. Казённый оперный театр Шахмурадян называл «обычным своим домом», где «утолял голод и жажду». Там он услышал «Фауста», «Кармен», «Ромео и Джульетту», «Отелло», «Травиату», «Аиду», «Жизнь за царя», «Евгения Онегина», «Князя Игоря» и «Демона». В 1911 году он писал, что театр и опера стали для него «непрямой школой» и что именно здесь в нём родилась «безмерная любовь к европейской музыке и непреодолимая потребность её изучить». Екмалян советовал ему ехать за границу ставить голос, а Комитас — учиться композиции.
Но ехать пришлось совсем в другую сторону. В 1895 году, когда российские власти арестовывали руководителей гнчакистов и других армянских революционеров, у Шахмурадяна при обыске нашли брошюры и письма его земляка Езника, сотрудника газеты «Мшак», который публиковал острые корреспонденции о жизни Муша. Самого Езника полиция поймать не могла. Шахмурадяна несколько раз допрашивали перед военным судом, давали ему пощёчины, но он так и не сказал, где скрывается его земляк. В одной камере с ним сидели писатель Ширванзаде и другие заключённые. Через два месяца его отпустили под надзор.
В 1897 году Шахмурадян окончил школу и по телеграфному вызову Екмаляна стал помощником учителя. Однако спустя несколько месяцев пришёл приказ из Министерства внутренних дел: османских армян, замешанных в деле, выслать в Турцию. После месяца заключения, ранним зимним утром, его повели на вокзал. Проводить пришли друзья, Хараханян и Екмалян. Последний плакал, «как ребёнок».
Дальше Шахмурадяна вели этапом от тюрьмы к тюрьме. В Акстафе он ночевал вместе с закованными в цепи каторжниками, которых отправляли в Сибирь и на Сахалин. Ночью они играли в кости, вылепленные из теста, и заставили играть его. Шахмурадян выиграл, но в конце вернул всё до копейки. Во-первых, ему было жаль этих навеки осуждённых и несчастных людей, а во-вторых, он боялся, что во сне у него украдут не только выигрыш, но и собственные деньги. В Карсе его больше полугода продержали в крепостной военной тюрьме, где он пел землякам-заключённым национальные и революционные песни.
Затем его передали турецкому генеральному консулу Фуад-бею, которого Шахмурадян называл человеком «чрезвычайно серьёзным, образованным, широких взглядов», младотурком. Каждый вечер консул просил его петь армянские песни, послушать которые собирались его друзья — турки и армяне. Фуад-бей жалел, что многообещающий юноша пропадёт в глухой провинции, и отправил бы его в Константинополь, если бы не события 1895–1896 годов. В сопроводительной бумаге он скрыл подлинные причины ареста и строго велел передать юношу родителям «живым и невредимым». «Ему я обязан жизнью», — писал позднее Шахмурадян.
Дорога в Муш снова шла пешком, от тюрьмы к тюрьме, и заняла около трёх месяцев. Неделю Шахмурадян провёл в Хасанкале и ровно семнадцать дней — в Эрзуруме. В эрзурумской камере дашнакский деятель Арам Арамян доверительно рассказал ему о плане отправить в Турецкую Армению вооружённые отряды. По воспоминаниям Шахмурадяна, он возразил, что Турция ещё не настолько ослабла, чтобы не суметь защититься от горстки армян. Отряды не смогут сделать ни шагу за границей и лишь дадут повод к новой резне.
В Муше его встретила мать. Она узнала сына по глазам, «как всегда», и «с мужской решимостью» бросилась ему в объятия. В тот же день Шахмурадяна отпустили под поручительство знакомого, обязав каждую неделю являться в полицию.
Следующие годы Шахмурадян провёл между Мушем и Эрзурумом. В Сурб Карапете он два года обучал семинаристов, монахов и способных молодых людей армянской церковной нотации, а в 1899 году его ученики сдали экзамен. Жизнь в Муше, по его словам, напоминала тюрьму: убийства, пожары, разорённые сёла. В воспоминаниях сохранилась и такая подробность: голову убитого Сероба-паши, предводителя фидаинов, пронесли через город на шесте под звуки военного оркестра.
В 1900 году его пригласили сразу в четыре города — Ван, Трапезунд, Эрзурум и Байбурт. Он выбрал Эрзурум, расположенный ближе к российской границе. Там Шахмурадян преподавал в старших классах мужской и женской школ географию, историю, историю церкви и космографию, а мальчикам ещё и армянский язык с музыкальной нотацией. Он собрал хор, который по воскресеньям исполнял литургию Екмаляна. По его словам, послушать её приходили не только армяне — прихожане Армянской апостольской церкви, но и католики, протестанты и греки. Там же он дал свой первый концерт. Каждый год его приглашали в Трапезунд, предлагая шесть османских лир в месяц — вдвое больше, чем он получал в Эрзуруме. Но Шахмурадян оставался, потому что «начатое дело не хотел бросать незаконченным». Когда он всё-таки уехал, церковная касса задолжала ему жалованье за целый год.
Грампластинка с записями «Крунк» и «Арор Дадраг» в исполнении Арменака Шах-Мурадяна. Аккомпанирует Комитас. Константинополь, Orfeon Records, 1914 год. Источник
В те же годы он неожиданно выпустил книжку «Какова цель женщин?» — мрачное нравоучение о коварстве женских чар, поводом к которому, по-видимому, стала история обманутого приятеля. Рецензент «Базмавепа» сначала поинтересовался, какова же собственная цель автора, а затем всё-таки признал её благородной — уберечь юношество.
За четыре года Шахмурадян скопил около ста пятидесяти лир, из которых сто отдал матери и овдовевшей сестре с тремя детьми-сиротами. Городской врач Шериф-эфенди выдал ему справку о том, что болезнь горла можно вылечить только у специалиста в Бейруте. Под этим предлогом Шахмурадян получил паспорт, добрался до Трапезунда и сел на французский пароход компании «Пакэ». Но отправился он не в Бейрут, а в Марсель.
В последнюю неделю сентября 1904 года Шахмурадян приехал в Париж, где готовились к освящению новой армянской церкви на улице Жан-Гужон, построенной на средства нефтепромышленника Александра Манташева. На одном из литературных вечеров к Аршаку Чобаняну, собиравшемуся выступить с рассказом о поэте Мкртиче Пешикташляне, подошёл, как он позднее вспоминал, «полный молодой человек с красными налитыми щеками». Со временем его лицо станет мужественнее, но худее, бледнее и нервнее. Незнакомец представился:
«Моя фамилия Шахмурадян. Я мушец, певец, приехал совершенствоваться в своём искусстве. Хотите, я сегодня спою?».
Даже в обычном разговоре его голос отличался приятным, мягким тембром. В тот вечер он исполнил Հայաստան, երկիր դրախտավայր («Айастан, еркир драхтавайр» — «Армения, райская земля»). «Его пение, полное огня, ещё обнаруживало недостаток вкуса; но какой голос!». Чобанян и его друзья сразу почувствовали, что перед ними будущий большой певец.
2 октября состоялось освящение церкви. В Париже оказалось несколько армянских певцов, и каждый хотел исполнить лучшие песнопения. Чтобы избежать ссоры, отец Врамшапух накануне собрал их и распределил партии. Шахмурадяну досталось «Хорурд хорин» («Таинство глубокое»). Когда из алтаря зазвучал его голос, прихожане, по рассказам, удивлённо переглядывались, пытаясь понять, кто поёт, а соперники «поняли, с кем имеют дело» и уступили ему лучшие места. После литургии председатель церковного совета Эгнаян подошёл к нему:
«Сынок, церковь новая, доходов у неё нет, мы не можем платить вам по заслугам; если вас устроят семьдесят франков в месяц и пение только по воскресеньям, будем рады».
Он также пообещал помочь Шахмурадяну, если тот поступит в музыкальную школу. Певец согласился и принялся учить французский, из которого пока знал только два глагола — avoir и être.
Чобанян познакомил его с Маргарит Бабаян, певицей, пианисткой и музыкальным критиком, которая стала его первым учителем европейского пения. В 1905 году Шахмурадян поступил в Schola Cantorum Венсана д’Энди, где изучали старинную музыку XVI–XVIII веков. Однажды преподаватель попросил его исполнить арию из «Фауста», и в класс вошёл сам д’Энди: «В моём заведении я не хочу ничего, кроме классической музыки». Позднее, когда Шахмурадян собирался переходить в консерваторию, д’Энди, по словам певца, сказал ему: «Для вашего голоса консерватория — единственное заведение».
Примерно в то же время Шахмурадян решился написать знаменитой певице Полине Виардо, которой тогда было восемьдесят три года. Письмо на французском за него составил доктор Сертлян, он же помогал с переводом во время прослушивания. Если верить воспоминаниям певца, Виардо сказала ему: «Браво, у вас не только хороший голос: если в мире есть три редких голоса, один из них ваш». Когда Шахмурадян робко признался, что ему нечем платить за уроки, она рассмеялась: «С вас никто денег не требует, напротив, давать вам уроки будет для меня удовольствием». После занятий Виардо нарочно подолгу разговаривала с ним, отчётливо выговаривая каждый слог, чтобы он привыкал к французскому языку. Когда у неё стало слабеть зрение, она посоветовала ему поступать в консерваторию. В 1910 году, незадолго до смерти, Виардо будто бы ещё спрашивала о нём среди других близких ей людей, но Шахмурадян пришёл, когда её уже не стало.
Осенью 1906 года на вступительный конкурс по классу пения для мужчин пришли сто двадцать девять человек, из которых во второй тур допустили только двадцать восемь. Правила запрещали студентам петь вне стен консерватории, поэтому ему пришлось оставить церковную службу. Он и сам считал, что нужно на время отойти от «губительных впечатлений восточной музыки», которые так дорого ему обошлись с точки зрения европейского вокального искусства. Уроженец Муша, певший в церкви с пяти лет, теперь перестал петь в храме, чтобы научиться петь на сцене. Его учёбу оплачивали Манташев, Эгнаян и Нерсес-хан Нерсесян. Эти четыре года Шахмурадян позднее называл «самым мечтательным, восторженным, беззаботным и идейным» временем своей жизни.
Армянскую музыку он, впрочем, не оставил. 1 декабря 1906 года Комитас дал в Париже концерт армянской народной и церковной музыки. Критик Луи Лалуа назвал его откровением и отметил, что «более грубый и дикий голос господина Шах-Мурадяна творил чудеса в пахотных песнях». Другой рецензент, подписавшийся J. C., отозвался о том же концерте с сомнением: ненужные украшения, злоупотребление модуляциями, недостаток ритма, а хор, сопровождающий солиста, превращает песню в «тяжёлую кантату». Парижские критики восхищались армянской музыкой, но далеко не во всём соглашались с тем, как она звучала со сцены.
Газетные отчёты о консерваторских экзаменах позволяют довольно живо представить, как проходила его учёба. В январе 1908 года «Комедия» писала, что произношение у Шахмурадяна «ещё очень варварское», «но какой чудесный орган! Какой редкий тембр и какое очарование в интонациях! Это голос обольщения». И тут же: «Какая жалость, что господина Шах-Мурадяна не зовут Дюраном и что он не француз». Рецензент хотел похвалить, а невольно написал эпитафию его будущей карьере.
Летом того же года критик, подписывавшийся Фоблас, подшутил над произношением певца. В арии из «Иосифа» вместо «Отчие поля! Хеврон, нежная долина!» ему послышалось «Отчие поля! Себрон, нежная долина!» — по фамилии однокурсницы Шахмурадяна, мадемуазель Себрон-Норбенс. Пресса никак не могла решить, откуда он родом. «Фигаро» сообщала, что певец недавно приехал из затерянной деревни на Кавказе, а «Пти паризьен» уверяла, будто ещё несколько лет назад он был пастухом на высокогорных плато. Его называли персом, арабом, «молодым сирийцем», «молодым турком из Малой Азии».
Репетиция сцены из «Жакерии» в классе М. Изнардона. Среди участников — Арменак Шахмурадян. Август 1909 года. Источник
Пьер Лало в 1909 году, признавая очарование его «восточного тембра», мечтал услышать певца в «Пустыне» Фелисьена Давида «или просто призывающим с минарета к молитве». Композитор Рейнальдо Ан писал, что «позолоченный голос» Шахмурадяна напоминает ему «далёкие вечера в каике на Босфоре», и сетовал, что вместо «Искателей жемчуга» и «Лаллы Рук» певца упорно заставляют исполнять «Вольного стрелка» и «Вертера». «Комедия иллюстре» дошла до карикатуры, изобразив его торговцем коврами и арахисом, вращающим глазами и говорящим с утрированным акцентом. При этом в тех же газетах встречались и вполне конкретные профессиональные замечания. Между тем Шахмурадян постепенно получал награды: в 1908 году — первую похвальную отметку по пению и вторую по опере, в 1909-м — вторую премию по опере.
Пока Париж пытался понять, кто он такой, Шахмурадян писал Чобаняну из Женевы. В августе 1908 года, после восстановления османской конституции, его восхищало, что дашнакские вожди один за другим возвращаются на родину, где теперь свободы слова и печати «больше и больше, чем во Франции». «По-моему, каждый армянский деятель должен быть в стране, работать среди народа и перестраивать его жизнь». Он и сам хотел поехать, увидеть мать «после девятилетнего отсутствия». «Но поздно, исполнение отложил на будущий год. От всего сердца завидую уезжающим». Через десять дней Шахмурадян уже объяснял, почему торопится в Париж: к январским экзаменам нужно подготовить несколько больших отрывков. Он хотел вернуться на родину, но учёба требовала оставаться в Европе.
В июле 1909 года константинопольская газета сообщила, что Шахмурадян приехал в столицу и собирается в Муш, повидать старую мать. Осенью он был в Эчмиадзине у Комитаса.
9 июля 1910 года на оперном конкурсе в зале Опера-Комик он исполнил партию Радамеса из первого акта «Аиды». Адольф Адерер написал:
«Господин Шах-Мурадян обязан своей премией труду, упорству, а также своим дарованиям, которые реальны; иногда звукоизвлечение недостаточно уверенно, но сам голос — настоящий тенор, гибкий и приятный».
Шахмурадян получил первую премию по опере, хотя не все критики были довольны его выступлением. Анри Готье-Виллар сокрушался, что вместе с неопытностью из голоса исчез прежний дивный тембр: «Неопытность исчезла, пришла наука, и прелесть улетела!». Рейнальдо Ан, по-прежнему восхищавшийся его голосом, заметил, что все чувства бедного человечества певец выражает одним и тем же жестом: руки наполовину протянуты, одна нога согнута. Осенью директора Парижской оперы Андре Мессаже и Леймистен Бруссан подписали с Шахмурадяном контракт.
С дебютом Шахмурадяна связан анекдот, напечатанный в газете «Матэн» под заголовком «Арменак, шах Мушский». Составляя афишу, директора театра будто бы испугались иностранной частицы «Шах»: не дай бог «chah» станет вокальным и переберётся из паспорта в горло, ведь французское выражение «chat dans la gorge» («кот в горле») означает у певцов хрипоту. «К тому же в театре все суеверны!». Поэтому на афише его собирались представить просто как Мурадяна.
27 января 1911 года Шахмурадян дебютировал на сцене Национальной академии музыки в партии Фауста. Партнёры были первоклассные: Дельмас в роли Мефистофеля, Мария Александрович в роли Маргариты, дирижировал Анри Бюссер. Зал был переполнен, а сборы приблизились к двадцати двум тысячам франков. Через тринадцать лет певец вспоминал, как перед выходом на сцену прошептал: «Сурб Карапет, Сурб Карапет!» — ведь ни один мушец, принимаясь за дело, не забывал призвать на помощь своего святого. Этот же рассказ записал Чобанян: поначалу Шахмурадян волновался, но вскоре обрёл такое спокойствие, что мог различать в зале знакомые лица.
«Впервые, — писал Чобанян сразу после спектакля, — на такой всемирно знаменитой музыкальной сцене, в главной партии такого прославленного произведения, появляется армянский артист».
Пресса встретила его доброжелательно, хотя не обошлось и без замечаний. Альбер Блавиньяк после первого выступления счёл дебютанта «ещё немного жидковатым», но обещал вернуться и действительно пришёл на спектакль 4 февраля. На этот раз он написал: «Его уверенность на сцене стала гораздо больше… Если верхние ноты по-прежнему даются с трудом, то средний регистр красив, а места, требующие очарования, мне по-прежнему очень нравятся». Сам Шахмурадян больше всего запомнил овации оркестрантов, которые, по его словам, приветствовали его стоя. Для дебютанта это было высшей наградой. Успех был несомненным, хотя замечания критиков показывали, что молодому певцу ещё предстояло многому научиться.
Шахмурадян исполнил Фауста четыре раза: 27 января, 4 и 13 февраля, 10 марта. О том, что произошло дальше, с горечью рассказывал Чобанян. По его словам, «неразумные друзья» избаловали певца «льстивыми крайними похвалами». Через несколько недель после дебюта, за завтраком в ресторане у Фоли-Бержер, один из таких друзей снова принялся превозносить его талант. Тогда Шахмурадян произнёс фразу, которую Чобанян запомнил «слово в слово»:
«В Большой опере нет певца, у которого голос красивее моего (это была правда) и который пел бы лучше меня (это была неправда). В актёрском искусстве и французском произношении мне ещё нужно совершенствоваться, но в искусстве пения мне больше нечему учиться».
Чобанян откровенно высказал другу своё мнение, тому это не понравилось, и их отношения на время охладели.
По воспоминаниям Чобаняна, во время третьего и четвёртого спектаклей у Шахмурадяна случились вокальные срывы. Исполнительница партии Маргариты осталась недовольна и пожаловалась дирекции, которая предложила певцу разучить второстепенную роль в другой опере. Он отказался, и с театром пришлось расстаться. Чобанян с сожалением сравнивал его с Арманом Токатяном, который после учёбы в Миланской консерватории и дебюта в «Ла Скала» продолжал совершенствоваться и впоследствии стал знаменитым певцом нью-йоркской «Метрополитен-оперы».
Однако к рассказу Чобаняна стоит относиться с осторожностью. Он близко знал Шахмурадяна, но написал эти воспоминания спустя двадцать восемь лет, уже после смерти певца. Поздние публикации утверждали, будто тот сам оставил оперу ради армянской песни, однако сохранившаяся переписка говорит об обратном. В январе 1914 года Шахмурадян писал Чобаняну, что друзья хлопочут о его возвращении на парижскую сцену, и с горечью спрашивал: «Разве каждый армянин желает успеха другому армянину?». Он по-прежнему надеялся продолжить оперную карьеру, но вернуться ему так и не удалось. Чобанян считал, что уход Шахмурадяна с оперной сцены стал приобретением для армянской музыки. Возможно, так оно и было, но сам певец едва ли представлял своё будущее таким.
2 декабря 1911 года Шахмурадян выступил в Лондоне, в Бехштейн-холле, а через две недели — в Манчестере. Критик «Манчестер гардиан» Сэмюэл Лэнгфорд отметил его «прекрасный природный голос», которому ещё недоставало лёгкости на некоторых нотах. Он также заметил некоторую твёрдость, «по-видимому, свойственную армянской речи», и холодность исполнения, но лучшим номером программы назвал армянскую национальную песню «Айастан». Арии Генделя из «Мессии», исполненные по-французски, звучали, по его словам, для английского уха довольно странно.
В феврале 1912 года в Каире Шахмурадян вместе с Карапет-беем Шериджяном посетил армянскую школу в Булаке, где спел для учеников. Учитель Ованес Сетян позднее написал ему открытое письмо, в котором вспоминал, как дети слушали «Айастан»:
«У всех этих юных армян изменился цвет лица: у одних кровь бросилась в голову, у других дрожь, смешанная с тоской и наслаждением, заставила побледнеть щёки».
Певец подарил школе двадцать билетов на свой концерт в театре «Аббас». Местный остряк даже сочинил стишок о соловье, прилетевшем с мушских гор, и о том, что такого голоса у армян не рождалось годы и века. В Александрии корреспондент армянской газеты писал о «Крунке»: «Это четыре строки музыки, но эти четыре строки стоят целых опер».
Однако восторженно встречали его не везде. В марте 1913 года в Тифлисе зал Артистического общества оказался заполнен лишь наполовину. Критик «Оризона» с досадой заметил, что армянская знать, охотно посещавшая концерты приезжих, пусть даже малоизвестных певцов, на этот раз «за ничтожным исключением отсутствовала». В декабре того же года похожие жалобы звучали в Смирне: на первый концерт пришло около семисот человек, хотя зал вмещал больше тысячи, и местный фельетонист недоумевал, где же были здешние ценители искусства.
Особенно насыщенной оказалась осень 1913 года в Константинополе, где отмечали полторы тысячи лет армянского алфавита и четыреста лет армянского книгопечатания. В Патриаршем соборе в Кумкапы галатский хор под руководством Комитаса исполнял трёхголосную литургию, а Шахмурадян, облачённый в стихарь, пел «Аменакал» и «Тер вохормя». Один армянин-протестант сказал стоявшим рядом пасторам:
«Если Бог не услышит и эту молитву, больше не утруждайтесь, донося до Него свой голос: значит, слушать Ему нечем».
На дневном юбилейном собрании публика заметила Шахмурадяна в ложе и стала просить его спеть. Тогда Комитас вышел и хмуро объявил: «За это вы денег не платили. Он даст отдельный концерт, тогда пойдёте, заплатите и послушаете». Журнал «Шант» впоследствии упрекнул его за грубость: так с народом не разговаривают.
Концерт состоялся 3 ноября по старому стилю в зимнем театре Пти-Шан. Среди гостей были принц Абдул-Меджид, испанский посол, европейские финансисты и армянские семьи. Сначала Шахмурадян исполнял европейские арии, а под конец, под аккомпанемент Комитаса, — армянские песни. Когда зазвучал «Айастан», девушки из хора «Гусан» осыпали сцену цветами. Комитас обнял ученика и сказал:
«Ты, сын Армении, своими родными песнями воодушевил наши души. Хор „Гусан“, которым я руковожу, чтобы увековечить это воспоминание, дарит тебе вот это».
Он вручил подарок в бархатной коробке. Ерванд Одян назвал вечер «настоящим триумфом» Шахмурадяна и победой армянского искусства, а неделю спустя выразил надежду, что певец даст новые концерты с более доступными билетами, чтобы «все могли насладиться голосом и талантом одарённого мушского певца».
В то время Шахмурадян жил у Комитаса вместе с художником Паносом Терлемезяном. Однажды ночью к ним забрались воры и похитили из сундуков пятьдесят золотых у Комитаса и восемьдесят шесть у Шахмурадяна. Терлемезян при этом ничего не потерял. В начале 1914 года для фирмы «Орфеон» были записаны двадцать две пластинки Шахмурадяна. В двадцати армянских песнях ему аккомпанировал Комитас — на фортепиано или фисгармонии. Среди записей были «Тер, кецо ду зайс», «Киликия», «Канче, крунк», «Хорурд хорин», «Айастан», «Бамб воротан», «Крунк», «Антуни» и «Айрик, айрик». Ещё две пластинки содержали французские арии.
В июне 1914 года Комитас и Шахмурадян вновь встретились в Париже, на конгрессе Международного музыкального общества. Вечерню в армянской церкви исполняли Комитас, Бабаян с ученицами и Шахмурадян. Критик Эмиль Вюйермоз отметил, что певец сохранил прежний чарующий тембр, но его голос «как будто стал ещё ярче и лучезарнее с тех пор, как снова принял солнечную ванну на родной земле». Через несколько недель началась Первая мировая война.
Летом 1914 года в Париже у Шахмурадяна и его жены-француженки Маргерит родилась дочь Эвелин. В последнюю неделю декабря супруги с шестимесячной девочкой приехали в Нью-Йорк. Через несколько месяцев до них дошли вести о массовых убийствах армян, и армянский мир Мушской долины, где вырос певец, перестал существовать.
Теперь его концерты приобрели другой смысл. Сбор от одного из них, организованного дашнаками в Детройте, пошёл на самооборону Муша. Во Фресно местные мушцы устроили в честь земляка закрытый обед. В 1916 году на большом союзническом базаре в Нью-Йорке он выступал в армянском павильоне, где собирали средства для Американского комитета помощи армянам и сирийцам. 18 февраля того же года армянские студенты Мичиганского университета устроили в Хилл-аудиториуме в Энн-Арборе концерт в пользу жертв резни. Вместе с Шахмурадяном выступала сопрано Забел Паносян, уже имевшая собственную публику.
Арменак Шахмурадян с армянскими музыкантами в США. Ок. 8 апреля 1917 года. Обложка сборника Armenian Songs in Constantinople & New York, 1914–26. Источник
Один из армянских добровольцев, отправлявшихся во французский Армянский легион, вспоминал прощальное собрание в Нью-Йорке. В огромном зале Шахмурадян пел «Айастан», Паносян — «Журавль, откуда ты летишь». Многие плакали, а пожертвования, по его словам, сыпались «как дождь». Для земляков он был не столько «армянским Карузо», сколько человеком, чьи выступления давали возможность собраться вместе, помочь нуждающимся и вспомнить о родных местах.
В 1917–1918 годах Шахмурадян записал в Нью-Йорке для компании «Коламбия» несколько пластинок, среди которых были «Айастан», «Бамб воротан», «Майр Аракси», «Сирухис», «Канче, крунк», «Хов арек» и «Киликия». Он не был первым армянским исполнителем, записавшимся в Америке: ещё в 1909 году нью-йоркский электротипист Мардирос Тер-Саркис Ташчян записал армянские песни, а год спустя вместе с братьями выпустил ещё два десятка записей. Но именно пластинки Шахмурадяна получили широкое распространение в армянских семьях. Нью-йоркская газета «Айреник» публиковала объявления о продаже его записей и пластинок Забел Паносян, а писатели следующего поколения, Уильям Сароян и Дэвид Хердян, вспоминали, как их слушали дома родители.
Постепенно голос Шахмурадяна начинал жить собственной жизнью. На парижском издании пластинки «Айастан — Айрик, айрик», выпущенном уже в 1930-е годы, значилось: «г-н Арменак Шах-Мурадян, из Парижской оперы; преподобный отец Комитас Вардапет». Записи продавались, переходили из рук в руки и становились частью семейной памяти.
Передавал Шахмурадян своё искусство и молодым исполнителям. В 1913 году в Каире двое состоятельных армян попросили его поговорить с семнадцатилетним Арманом Токатяном, которого никак не могли заставить всерьёз взяться за учёбу. «Буду работать», — пообещал юноша. «Этого мало». — «Клянусь честью, буду работать». Семь лет спустя, в 1920 году, после выступления в нью-йоркской церкви Адамс-Мемориал Токатян подошёл к Шахмурадяну и сказал: «Я вам благодарен, что вы поговорили со мной в Каире». На это старший певец ответил: «Если к тебе придёт многообещающий молодой певец, постарайся и ты в свою очередь его ободрить». Речь шла о том самом Токатяне, которого Чобанян позднее ставил ему в пример.
В начале 1920-х годов Шахмурадян, к тому времени уже американский гражданин, снова поселился во Франции, хотя впоследствии ещё не раз пересекал океан и выступал в разных странах. Около 1924 года он написал подробную автобиографию, рассказав о детстве, Эчмиадзине, тюрьмах и Париже. Заканчивалась она обыденной фразой: «С началом войны уехал в Америку, где оставался всё время её продолжения и стал гражданином. Вот уже три года живу во Франции».
О последних годах певца сохранилось мало документов, зато появилось немало историй, достоверность которых трудно установить. Рассказывают, например, что однажды он навестил больного Комитаса в лечебнице и по совету врача запел «Айастан». Учитель, давно никого не узнававший, встал, раскинул руки и воскликнул: «Арменак мой!», а затем снова замолчал у окна. Существует и рассказ о том, будто Шахмурадян умер в той же лечебнице, что и его учитель. Шахмурадян умер 14 сентября 1939 года, в девять утра, в Аркее, пригороде Парижа. Через два дня его похоронили на местном кладбище. Франция к тому времени находилась в состоянии войны меньше двух недель.
Ту самую речь Бабаян долго считали выступлением на посмертном вечере Шахмурадяна. Лишь в 2015 году исследователь установил, что вечер был благотворительным и проводился ещё при жизни певца. В своей речи она вспоминала дебют 1911 года: «Можете себе представить волнение, радость и гордость присутствовавших армян». Рассказывала, как молодой тенор неделями жил «как в лихорадке», растратил огромные физические силы, но затем обрёл такое спокойствие, что мог различать со сцены знакомые лица. О настоящем она говорила гораздо меньше, заметив лишь, что этот вечер должен показать, «какую певческую силу мы потеряли». Когда-то Шахмурадян сам нуждался в поддержке, и ему помогали сначала в детстве, затем в Париже. Позднее, в Энн-Арборе, Нью-Йорке и Каире, его выступления уже служили сбору средств для других. Теперь, под конец жизни, помощь снова требовалась ему самому.
Источники:
Komitas/Shah-Mouradian. Krounk / Aror Dadrag #1 [грампластинка, 78 об/мин] / исп. Armenag Shah-Mouradian ; муз. обработка и сопровождение Komitas Vardapet. Constantinople : Orfeon Records, 1914. Электронная архивная карточка: MGK Collection. 2025. 4 May. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Arakelian H. A Gathering of the Armenian Spirit: Museum Digitizes Incredibly Rare Recording of William Saroyan and Friends // Armenian Museum of America. 2023. 20 July. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Özşavlı H. Ermeni Araştırmalarında İhmal Edilen Kaynaklar: Ermenice Hatıratlar, Süreli Yayınlar ve Diğer Eserler [Неиспользуемые источники в исследованиях армянской истории: армянские мемуары, периодические издания и другие работы] // Belleten. 2018. Vol. 82, № 295. P. 1047–1076. DOI: 10.37879/belleten.2018.1047. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Տարոնի սոխակը. Հիվանդ Կոմիտասը միայն նրան ճանաչեց [Соловей Тарона: больной Комитас узнал только его] // Արմենպրես [Арменпресс]. 2021. 14 сентября. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Шахмурадян, Арменак Саркисович // Большая биографическая энциклопедия. Электронная публикация: Gufo.me. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Hakobyan A. Moush – Song and Dance [Муш: песни и танцы] / trans. S. Beugekian // Houshamadyan : A Project to Reconstruct Ottoman Armenian Town and Village Life. 2016. 21 November. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Tatoyan R. Mush – Churches and Monasteries [Муш: церкви и монастыри] / trans. S. Beugekian // Houshamadyan : A Project to Reconstruct Ottoman Armenian Town and Village Life. 2016. 19 December. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Arakelian H. The Incomplete Story of Mardiros Der Sarkis Tashjian & His Brothers // Armenian Museum of America. 2021. 19 March. URL (дата обращения: 11.10.2026).
M. Chah-Mouradian, de l’Opéra [портрет Арменака Шахмурадяна, иллюстрация] // Musica. Paris, 1911. № 102. Mars. Электронная архивная карточка: AGORHA — Institut national d’histoire de l’art. Коллекция Bibliothèque des Arts décoratifs, Paris. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Ruck. Une répétition d’une scène de La Jacquerie dans la classe de M. Isnardon [фотогравюра с участием Арменака Шахмурадяна] // Musica. Paris, 1909. № 83. Août. В составе статьи: Lambert L. Les concours publics du conservatoire en 1909. P. 121. Электронная архивная карточка: AGORHA — Institut national d’histoire de l’art. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Hayastan ; Hayrik Hayrik [грампластинка, 78 об/мин] / исп. Armenak Chah Mouradian, ténor ; Père Comitas Vartabet, accompagnement. [S. l.] : Blumenthal Record and Talking Machine, [193-?]. 1 disque ; 27 cm. Марка: Orfeon Record. Каталожные номера сторон: 11597, 11602. Архивная карточка: Bibliothèque nationale de France, FRBNF47386081. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Kezelian H. A. III. Facing Genocide from Ann Arbor: Armenian U-M Students 100 Years Ago // Armenian Student’s Cultural Association / University of Michigan, Center for Armenian Studies. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Կոստանդյան Ն. Մարգարիտ Բաբայանը Արմենակ Շահմուրադյանի մասին [Костандян Н. Маргарит Бабаян об Арменаке Шахмурадяне] // Կանթեղ. Գիտական հոդվածների ժողովածու [Кантех. Научные труды]. 2015. № 4. Էջ 210–218. URL (дата обращения: 11.10.2026).
Աւագեան Հ. Արմենակ Շահ-Մուրատեան. ժամանակագրութիւն, յօդուածներ, երգացանկ. Ա. մաս [Авагян А. Арменак Шахмурадян: хронология, статьи, репертуар. Часть I] // Ջահակիր [Джаакир]. Յաւելուած ԺԸ [Приложение № 18]. Գահիրէ [Каир], 2018. Ч. 1. С. 1–50. Электронная публикация: 26.07.2018. URL (дата обращения: 11.10.2026).