Шесть недель в Армении: путешествие Изабеллы Бёрд
4 ноября 1890 года в доме американского врача-миссионера на окраине Вана пожилая англичанка начала очередное письмо с двух строк: «Ван, Армения». К нему она добавила сноску, что при нынешнем турецком правительстве Армения — запрещённое название, переставшее быть даже «географическим понятием». Энциклопедии со статьями об Армении, школьные учебники с упоминаниями армянской истории и иностранные карты, на которых обозначена такая провинция, в Малую Азию не допускаются и не могут там храниться.
Автору письма шёл шестидесятый год. Она проехала верхом от Багдада через Персию и курдские горы, ночевала в полуподземных хлевах среди скота, лечила людей из походной аптечки и за четыре дня до этого въехала в Ван в полной темноте, после стычки на горной тропе. Британский вице-консул признался ей, что счёл бы безумцем любого, кто предложил бы ехать из Урмии в Ван тем же путём. Её звали Изабелла Бишоп, но в Англии её знали по девичьей фамилии — Бёрд.
Изначально поездка в Армению не входила в её планы. Здесь она провела всего шесть недель. Она приехала с неприязнью к армянам, а вернулась домой свидетельницей их бедственного положения. Позже Бёрд стала публично выступать в защиту армян: писала об их положении в прессе, обращалась к бывшему премьер-министру и выступала перед комитетом Палаты общин.
Изабелла Люси Бёрд родилась 15 октября 1831 года в Боробридж-холле, в Йоркшире, старшей дочерью англиканского священника Эдварда Бёрда и Доры Лоусон. Их семья была глубоко евангелической и гордилась родством с Уилберфорсом, борцом против работорговли. Девочку растили на Писании и воскресной школе. С детства её мучили проблемы с позвоночником. В 1850 году ей сделали операцию — удалили фиброзную опухоль у позвоночника, однако боль и бессонница остались с ней на всю жизнь. Даже после тридцати, уже между первыми книгами и большими путешествиями, она часто писала лёжа на спине.
Первое путешествие ей рекомендовали врачи: морская поездка должна была помочь здоровью. В 1854 году двадцатидвухлетняя мисс Бёрд отправилась к кузену на остров Принца Эдуарда, где она провела семь месяцев в Канаде и Соединённых Штатах, а в январе 1856 года издатель Джон Мюррей выпустил её «Англичанку в Америке». Мюррей стал её издателем и другом на всю жизнь. Затем были Австралия, Гавайи, Скалистые горы, Япония, Малайя — и почти всегда письма домой, к младшей сестре Генриетте. После редакторской обработки эти письма становились книгами. Отсюда и особенности её прозы — обилие впечатлений и бытовых подробностей.
Путешествия не избавляли её от болезни, но давали возможность вести более свободную жизнь. Незамужняя женщина из хорошей семьи не могла без объяснений уехать жить в горы, а поездку по рекомендации врачей можно было оправдать состоянием здоровья. Болезнь одновременно ограничивала Бёрд и давала ей больше свободы. Помогали и другие обстоятельства: деньги, британский паспорт, связи в церковных и миссионерских кругах и репутация известной писательницы.
К 1890 году Бёрд пережила две тяжёлые утраты. В июне 1880 года умерла Генриетта, которой были адресованы её лучшие письма. В марте 1881-го Изабелла вышла замуж за эдинбургского врача Джона Бишопа, лечившего её сестру. Он был на десять лет моложе и после долгой болезни умер в Каннах в марте 1886 года.
В предисловии к книге о Персии и Курдистане Бёрд признавалась, что письма писались и редактировались «под тяжёлой и неотступной тенью» этих двух утрат: сестры, вдохновлявшей её прежние путевые книги, и мужа, который внимательно правил предыдущий том. К этому времени путешествия всё больше связывались для неё с религиозным долгом и медицинскими миссиями, ради которых в феврале 1889 года она уехала в Индию.
Там же Бёрд объясняла, как работала над книгой. Письма она писала наспех, после утомительных переходов и в тяжёлых условиях, а затем рассчитывала исправить их по подробным заметкам. Но почти все заметки у неё украли — частью в Персии, частью у турецкой границы. Книгу пришлось восстанавливать по уцелевшим письмам, карманному дневнику с датами и названиями стоянок, материалам библиотеки Королевского географического общества и с помощью знакомых.
Дорога 1890 года начиналась не с армянского вопроса. Из Индии Бёрд вернулась на Ближний Восток, от Багдада отправилась в Персию и пересекла земли бахтиаров. 9 августа из Боруджерда вышел караван, которому предстояло закончить путь у Чёрного моря. В Хамадане, в доме американских миссионеров, из-за боли в позвоночнике ей пришлось провести неделю в постели. Затем были Урмия с её несторианами, американскими и англиканскими миссиями и горная дорога в Кочанес, к несторианскому патриарху.
Много лет спустя знавшая её лично биограф напишет, что в то время Бёрд ничего не знала об армянском вопросе, курды в целом ей нравились, а к армянам она относилась с предубеждением. Она говорила об этом так:
«Прошу читателя поверить, что я пересекла турецкую границу, не имея ни знаний об „армянском вопросе“, ни интереса к нему; что я не только не питала к армянам особой симпатии, но скорее была предубеждена против них; что я ничего не знала об „эрзурумских беспорядках“ июня 1890 года».
Единственной целью, продолжала она, был визит к патриарху несториан и к миссии архиепископа Кентерберийского в Кочанесе, а в Эрзурум через Битлис она отправилась лишь для того, чтобы навестить американских миссионеров.
«Насколько мне известно, я вступила в Турцию совершенно нейтральной и беспристрастной наблюдательницей, и только „неумолимая логика фактов“ убедила меня в их обидах и правах».
Маршрут, который она описывает как личный и почти случайный, проходил по сети протестантских миссий: от Урмии к Вану, от Вана к Битлису, от Битлиса к Эрзуруму. Миссионеры принимали её, помогали с переводом, давали советы и во многом влияли на то, как она воспринимала происходящее.
С собой Бёрд везла походную аптечку, подаренную фирмой Burroughs Wellcome: таблетки, шприц и простые хирургические инструменты. В персидских селениях за ней ходили толпы, выкрикивая «Хаким!» («мудрец» или «учёный»). Она повторяла, что не врач и едва ли даже сиделка, но именно помощь больным открывала ей двери домов и женские половины и придавала её словам дополнительный вес.
Последний сирийский ночлег перед Ваном назывался Котранис. Бёрд сидела у деревенского гумна, где скот вытаптывал зерно, женщины вязали и разглядывали её, а двое мужчин с фитильными ружьями следили, не покажутся ли курды. Вокруг были осенние горы, и здесь она записала фразу, которая позже дала название её журнальным статьям: «Но над всем этим — тень курда». Чуть дальше она добавила: «Я так недавно рассталась с людьми, говорящими по-английски, что едва осознаю: теперь я одна в Центральном Курдистане, в одном из самых диких мест на свете, среди свирепых хищных племён и разорённого, гибнущего народа».
Ночью курды действительно появились. По словам Бёрд, их было примерно в десять раз больше, чем охраны. Они спустились к гумну, но заптие, турецкие жандармы из её эскорта, не хотели вмешиваться и объясняли, что их приказ — охранять только путешественницу. Курды отступили, увидев правительственную форму. На следующий день двое конвойных, мусульманин и армянин, заспорили, должен ли её погонщик-курд платить за снопы, взятые с христианского гумна. В итоге заплатила сама Бёрд.
Вечером, уже на горной тропе над озером, недалеко от Вана, на караван налетели четверо вооружённых всадников и попытались отогнать мулов. Погонщика сбили с ног. Заптие спрыгнул с лошади, передал Бёрд поводья и вскинул винтовку. Нападавшие, увидев мундир, отпустили мулов и проехали мимо. Из этого эпизода она сделала вывод, к которому позже ещё будет возвращаться: курды не стремятся к прямому столкновению с властью, а значит, власти могли бы сдерживать грабежи, если бы действительно этого хотели.
Так в армянских главах появляется ещё одна важная деталь — тёмно-синий мундир с галунами. Для Бёрд он работал безотказно. В примечании к книге она подчёркивала, что в пределах султанских владений её ни разу не ограбили, турецкие чиновники от персидской границы до Эрзурума обращались с ней учтиво, а конвои из «степенных и почтительных» заптие давали по первой просьбе. Но в следующих деревнях она узнавала, что те же заптие приходят к крестьянам собирать налоги с кнутом.
Армянская деревня Ханджарак стояла в горной котловине и была так глубоко врыта в склон, что Бёрд проехала по крышам, не поняв, что под ними находятся дома. Женщины и дети, по её словам, «как кролики» высыпали из них в красных лохмотьях. Жители просили её не ставить палатку: курды могли быстро напасть ради её вещей, а у деревни было всего три фитильных ружья против их винтовок. Её разместили в подземной конюшне с костром из кизяка, едким дымом и деревенской скотиной.
Крестьяне рассказывали, что годом ранее курды угнали у них 900 овец, в этом году — ещё 300, а деньги, отложенные на налоги, отняли на прошлой неделе. Теперь, говорили они, за недоимку их изобьют заптие. Бёрд допускала, что жители могут преувеличивать. Но в ту же ночь 24 овцы, которым не хватило места в хлеву, при ярком лунном свете угнали вооружённые курды, а пастухи не решились сопротивляться.
Бёрд сознательно старалась отделять увиденное от услышанного. В другом примечании она пишет, что жалобы исходили от старост, епископов и священников, а преувеличения были обычным делом. Она записывала только то, что подкреплялось косвенными обстоятельствами или совпадающими показаниями трёх независимых свидетелей. Многие просили не называть ни имён, ни мест. «Мы боимся за жизнь, если скажем правду», — говорили ей. На вопрос, подтвердят ли они свои слова перед британским вице-консулом, отвечали: «Нет, нет, нет, мы не смеем!».
В Ханджараке ей показали церковь «беднее самой бедности»: тринадцать футов в длину, стены из неотёсанного камня без раствора, почерневшие от свечной копоти, железная кадильница и плошка с фитилём. Молодой человек поцеловал крест на Евангелии, прежде чем протянуть книгу, а затем принёс из дома рукописное Евангелие от Матфея с грубыми миниатюрами и, указывая на центральную фигуру, повторял с улыбкой: «Христос». В другой деревне молодой крестьянин сказал ей: «Мы знаем немного, но любим Господа Иисуса достаточно, чтобы умереть за Него».
Но Бёрд описывает эти сцены языком протестантской миссионерской литературы. В том же абзаце крестьяне поклоняются Христу «посреди грубейшего суеверия и тьмы», а их пустой загон, по её словам, мог бы быть полон, если бы они признали Его лишь пророком. Реальные люди в её рассказе иногда превращаются в героев миссионерской истории о вере и страдании.
В Ване после горных деревень Бёрд увидела другой армянский мир. Город садов тянулся на пять миль: виноградники, фруктовые деревья, тополя и ивы вдоль оросительных каналов, дома зажиточных армян и турецких чиновников. С крыши миссионерского дома были видны гора Немрут за озером, Сипан на севере и Вараг с белыми деревнями и монастырями на склонах.
Бёрд удивлял и местный базар. Здесь можно было купить печенье Peek Frean, консервы Crosse & Blackwell, английские лекарства, белфастское полотно, берлинскую шерсть и егерское бельё. «В городе Семирамиды, под надписью Ксеркса» работали американские швейные машинки, прошивая йоркширское сукно, а местный армянин-портной сшил ей тёплое пальто, которое американские дамы признали безупречным по крою. Пятьдесят лет назад, писала автор, единственным европейским товаром здесь были венецианские бусы, теперь благодаря армянской предприимчивости можно было найти почти всё.
Именно в Ване отношение Бёрд к армянам заметно меняется. В письме с датой «Ван, Армения» она пишет:
«Я уже признавалась в предубеждении против армян, но невозможно отрицать, что это самый способный, энергичный, предприимчивый и напористый народ Западной Азии, физически превосходящий других и острый умом, и прежде всего это народ, который во всех отношениях можно поднять до нашего собственного уровня, — ни религия, ни цвет кожи, ни обычаи, ни недостаток ума или силы не составляют преграды между нами».
Дальше она говорит об их деловой хватке, о том, что значительная часть торговли Восточной Малой Азии находилась в их руках, и о способности сохранять церковь и национальную жизнь. Она предполагала, что армяне ещё сыграют заметную роль в будущем региона.
Но в её похвале видна и граница этого изменения: армяне хороши в том числе потому, что их можно «поднять до нашего уровня». Этот уровень для неё заранее задан британским обществом. Надежду на будущее Бёрд связывала с молодыми людьми, учившимися в американских колледжах, и с новым «пятидесятническим» духовным подъёмом. Реформа Турции, по её убеждению, должна была прийти через христианство.
Почти рядом появляются резкие слова об исламе — «стеснённом, стиснутом, замкнутом» — и об Армянской церкви, где «масса суеверий душит всякую духовную жизнь». В деревнях по дороге к Эрзуруму она описывает армянское богослужение как бормотание священников в грязных облачениях, пока женщины вяжут и разговаривают. Но в том же письме, увидев, как хозяин постоялого двора, курд, в положенный час падает ниц на молитву «весь в кинжалах, пистолетах и украшениях», Бёрд спрашивает себя: «Чьё же поклонение невежественнее?».
В Ване Бёрд пробыла четыре дня и дважды выступила — в американской церкви и в женской школе. Здесь же она лишилась переводчика: Иоганнеса арестовали за нарушение одной из многочисленных дорожных формальностей, и ей пришлось отправить его обратно в Хамадан. Вице-консул помог найти замену — Мёрфи О’Рурка, британского подданного ирландского происхождения, родившегося в Турции. Он свободно говорил по-английски, по-турецки и по-армянски, но, по словам путешественницы, был «совершенно неграмотным». Через него она будет узнавать почти всё, что расскажут ей армянские крестьяне по дороге на север.
Южный берег озера Ван напомнил Бёрд Итальянскую Ривьеру: монастыри на мысах, курдские замки на высотах, остров Ахтамар с резной церковью из красного песчаника, Нарек на скалистом отроге, террасы озимой пшеницы и тучи уток над болотами. Но в том же письме она снова пишет о «тени курда». В Ангуге у армянских женщин днём отняли украшения. В Газите, где она поставила палатку на крыше над овечьим загоном, ночью её разбудили лай собак, лязг оружия и выстрелы на склоне. Тревога оказалась ложной, но деревню, мимо которой караван прошёл через несколько часов, той ночью ограбили на 600 овец. Общий загон каждую ночь охраняли вооружённые мужчины, хотя, как замечала Бёрд, налоги должны были обеспечивать им защиту.
В Битлис она приехала ночью. За узкими воротами оказался двор, забитый мулами, высокий дом с зарешёченными окнами и крутая наружная лестница, а наверху её встретили «милые лица и милые голоса европейских женщин». Город, расположенный в котловине на пересечении пяти долин, показался Бёрд одним из самых живописных в Западной Азии и одновременно одним из самых грубых и фанатичных в Турции. Окна были зарешечены, ворота окованы железом, а дома напоминали укрепления.
Женщины из американской миссии за 20 лет жизни в Битлисе ни разу не проходили через мусульманский базар. Армян в это время подвергали обыскам в поисках оружия, христиан-оружейников арестовывали, а похороны сопровождала полиция, опасавшаяся, что в гробу могут пронести ружья. По словам Бёрд, среди многочисленного и вооружённого курдского населения армяне жили в ожидании резни, которую считали возможной в ближайшие два-три года. Она описала страх, который уже тогда жил среди людей. Она не знала, что произойдёт в Сасуне в 1894 году и в последующие два года, тем более не могла знать о 1915-м. Такой страх уже был частью повседневной жизни.
В Битлис Бёрд приехала так поздно ради двух американских учительниц, 23 года работавших здесь с армянскими девочками и женщинами. В их школе было 50 пансионерок, 50 приходящих учениц и детский сад. Родители платили деньгами или продуктами, но той зимой из-за растущей нищеты продуктов не хватало. Одну из учительниц однажды так сильно забросали камнями, что она без сознания упала с лошади. Другая зимой объезжала армянские деревни Мушской и Рахванской равнин на санках, которые тянул человек по насту над многометровыми сугробами, и неделями жила в тех же дымных одах среди скота и местных жителей.
Здесь Бёрд услышала фразу, которую затем взяла за основу своего выступления. От замужних выпускниц этой школы, писала она, почти не услышишь вопроса, который часто звучал от армянских женщин: «Мы всего лишь женщины — что мы можем?». Когда её попросили выступить перед собранием матерей, именно эти слова стали темой её речи. Биограф путешественницы назовёт их «их собственным печальным припевом» и добавит, что она говорила о том, чем могут быть и что могут делать женщины. Но представление Бёрд об «улучшении» армянских женщин оставалось связано с протестантским домашним идеалом — с «тоном христианского ученичества», как она сама писала.
13 ноября Бёрд выехала из Битлиса на север, к Эрзуруму. Накануне в неё и миссионера Кнаппа на открытой дороге бросали камни. Теперь, под охраной заптие с саблями, они проехали через базар без помех: люди боялись вооружённого конвоя. Караваном руководил весёлый турок Муса, пересмешник и балагур, который по вечерам смешил всех, передразнивая её персидского слугу Мирзу. Так началась самая тяжёлая часть пути.
В Гудзаге, в оде (ода — деревенский гостевой дом или постоялый двор для путников), полной армян, Мёрфи переводил ей рассказы о несправедливости и грабежах. «После эрзурумских беспорядков, — говорили ей, — курды убивают людей, как куропаток». На вопрос, почему крестьяне не отказываются отдавать имущество по «требованию», отвечали: курды приходят с дубинами, бьют и угрожают перерезать горло. Жаловались и на заптие, которые привязывают к столбам и секут тех, кому нечем платить налоги.
В Янгалу, где Бёрд остановилась на воскресенье в протестантской церкви, местный чиновник забрал у крестьян льняное семя, самый выгодный их урожай, по половинной цене, чтобы затем продать его по полной. Утром увезли 15 арб. Вечером, в комнате с запертой и охраняемой дверью, мужчины деревни попросили её передать консулу в Эрзуруме их жалобы, заверенные именами священников старой и реформатской церквей. Староста другой деревни, где за неделю уже в третий раз угнали скот, тоже просил сообщить об этом консулу: сам жаловаться он не решался.
Путь становился всё тяжелее и для самой Бёрд. На равнине Норуллак караван сбился с дороги, и она смогла продолжать путь только потому, что время от времени ложилась у обочины, пока конвой искал дорогу. Под Кара-Кёпрю Муса узнал, что две из сорока его лошадей, перевозивших казённый порох, выбились из сил, и уехал вперёд с лошадьми Изабеллы, чтобы заменить ими своих. Измученная болью, она долго лежала на обочине, простыла и была так слаба, что её пришлось привязать к седлу. До ночлега слуги донесли её на руках и внесли в тесную конюшню.
Наутро заптие подрались с хозяином хана (хан — постоялый двор для путников и торговцев, обычно с комнатами для ночлега и помещениями для лошадей и вьючных животных) прямо у её постели. «Так привыкаешь в этой стране к сценам насилия, что я едва потрудилась сказать Мёрфи: “Пусть дерутся снаружи”», — записала Бёрд. На перевале Газлу караван попал в буран. Навстречу им возвращались 60 новобранцев с двумя офицерами: солдаты были плохо одеты, многие шли без носков и кричали: «Пусть нас лучше застрелят, чем умереть на склоне!». «Не знаю другой опасности, — писала путешественница, — в которой человеческие силы значили бы так мало».
Следующей ночью она спала в палатке среди глубокого снега, примерно в ста ярдах от оды, доверившись курдским сторожам. Когда кто-то попытался ограбить палатку, именно они бросились на воров, повалили двоих и избили их прикладами. А вечером двое курдов помогли самой Бёрд добраться по глубокому снегу от оды до палатки.
Через несколько страниц она напишет о курдах совсем иначе: «Война и разбой — вот занятие курдской жизни». Дальше она перечисляет «неизлечимую любовь к грабежу», склонность к религиозному фанатизму и лёгкость, с которой проливается кровь. Но тут же добавляет, что мужчины смелы, трезвы и преданы родне и племени, женщины целомудренны, трудолюбивы и заботливы, а при твёрдом и справедливом правительстве, обеспечивающем равенство перед законом, из курдов, вероятно, «вышел бы превосходный материал».
Современные историки восточных окраин Османской империи уделяют этому гораздо больше внимания. После того как в середине XIX века Порта ликвидировала автономные курдские эмираты, она стала опираться на влиятельных местных вождей, лояльных центральной власти, предоставляя им должности и нередко закрывая глаза на злоупотребления. Один из самых известных примеров того времени — Муса-бей из Мушской области, сын вождя, помогавшего османским войскам при подчинении Битлисского эмирата. Власти продолжали поддерживать его, несмотря на обвинения в злоупотреблениях, похищениях и убийствах. В 1889 году Муса-бей похитил и изнасиловал Гюлизар, дочь армянского священника. Протесты мушских крестьян через сеть трудовых мигрантов дошли до Стамбула и зарубежной прессы. Султан вызвал Мусу-бея в столицу на суд, но после трёхдневного процесса с грубыми нарушениями тот был оправдан.
Насилие, которое Бёрд наблюдала по дороге, было связано не только с отношениями между армянами и курдами. Важную роль играли сбор налогов, откупа, которые нередко переходили к влиятельным племенным вождям, земельные споры и политика государства, защищавшего лояльных ему местных союзников.
Главная жалоба христиан, пишет она, заключалась в том, что с них требуют тяжёлые налоги, но не защищают от курдов и не дают воспользоваться законом. Подати собирают и тогда, когда после грабежей людям уже нечем платить. Крестьяне рассказывали, как заптие связывают должникам руки за спиной, мажут лицо свежим навозом, льют в глаза ледяную воду, привязывают к столбам и порют. Сами конвойные Бёрд подтверждали это открыто: бить приходится, говорили они, потому что иначе не узнаешь, не спрятал ли человек деньги. Половине крестьян платить нечем, но если жандармы ничего не соберут, накажут уже их самих. Новый кодекс, допускавший показания христианина в суде, на практике, по её словам, оставался мёртвой практикой.
При этом она не представляла всех мусульман одинаково. В смешанных деревнях, отмечала Бёрд, турки и армяне уживались сравнительно мирно, на турецких крестьян армяне ей не жаловались, а самого турецкого крестьянина она описывала как мужественного, гостеприимного и трудолюбивого человека. Османскую власть она тоже не считала слабой. Перечислив народы и общины, встреченные по дороге, Изабелла писала, что их удерживает вместе держава, «вовсе не такая слабая, какой её иногда считают». Поэтому речь, по её мнению, шла не столько о недостатке силы, сколько о том, как эта сила применялась.
Из этих наблюдений появилась одна из самых часто цитируемых выводов Бёрд:
«Я сама видела достаточно, чтобы убедиться, что в основном рассказы людей довольно точно передают нынешнее царство страха в Армении и что в Эрзурумском вилайете сейчас царит положение, близкое к анархии».
Жизнь и имущество христиан, писала она, не были защищены, закон нарушался почти безнаказанно, мирных подданных Порты грабили без возмещения, а их жалобы либо игнорировали, либо принимали за признак «мятежных наклонностей». Особенно важно для автора было то, что всё это происходило не в отдалённых горных ущельях, а на равнинах с дорогами и телеграфом, рядом с генерал-губернатором и Четвёртым армейским корпусом в 20 тысяч солдат.
Бёрд пишет, что долгими зимними вечерами в одах крестьяне говорили с ней свободно: конвойных обычно не было рядом, а её слуги были христианами. По её словам, армянский крестьянин почти не интересовался политикой и хотел прежде всего «защиты от курдов» и от произвола мелких чиновников. Ни разу она не слышала требований политической или административной реформы, тем более автономии
21 ноября, после пятичасового перехода по глубокому снегу, из снежной мглы показались минареты и укрепления Эрзурума — «несчастного города», как назвала его Бёрд. Земляные валы тянулись на мили, на снегу чернели пушки, форты занимали все высоты, а у въезда лежали большие кладбища. В американской миссии её приняли так тепло, что некоторое время она думала остаться здесь на зиму. Она решила продолжить путь в фургоне и отправила Мёрфи на своём любимом коне Бое обратно в Ван.
«Ни о чём не говорят, кроме „беспорядков“», — записала она. Только здесь Бёрд подробно узнала о событиях июня. Британский консул Клиффорд Ллойд сообщал в Константинополь, что после анонимного доноса генерал-губернатору приказали обыскать армянский собор и Санасарянское училище. 18 июня губернатор вместе с генералами и чиновниками явился лично: в школе вскрывали полы, в соборе осматривали подвалы. Однако никто ничего не нашёл.
Армяне в знак протеста закрыли лавки и школы, а 20 июня начались беспорядки, закончившиеся кровопролитием. Полгода спустя, пишет Бёрд, атмосфера подозрения и страха почти не изменилась. Приходили сообщения о грабежах, за убийства известных христиан никого не арестовывали, армянские купцы боялись взыскивать долги в курдских округах. Христиан арестовывали по незначительным поводам, в армянских домах проводили обыски, а за книги с упоминаниями о прошлом Армении могли приговорить к многолетнему заключению.
В Эрзуруме Бёрд стала свидетелем ещё одного важного события. Нескольких курдских беков вызвали в город будто бы для выговора и разрешили войти с вооружёнными людьми. Затем в Эрзинджане командующий Четвёртым корпусом Зеки-паша выдал им офицерские патенты иррегулярных частей. После этого беки прошли по христианскому кварталу эрзинджанского базара, жестами показывая, как режут горло, и говорили армянским купцам: «Теперь ваше время пришло. Прежде у нас не было содействия правительства, а теперь есть». Она записала, что христиане воспринимали это как угрозу, и добавила: «надеюсь, ошибочно».
Это были первые шаги к созданию курдской иррегулярной кавалерии «Хамидие», названной в честь султана Абдул-Хамида II. Автор увидела ещё не готовые полки, а момент, когда вооружённые отряды получили официальный статус. Через несколько лет Генри Линч встретит «Хамидие» уже в новой форме и услышит от турецких офицеров, что к ним относятся с презрением и тревогой. Один из европейских консулов, много лет проживший в Малой Азии, сказал Бёрд: «Это уже вопрос не политики, а человечности».
2 декабря она выехала к Чёрному морю. В хане в Ашкале, в комнате без стёкол и без возможности развести огонь, при пяти градусах ниже нуля по Фаренгейту у неё замёрз ужин и даже чернила. Впереди оставались заснеженные перевалы Коп и Зигана.
У подножия Зиганы, в придорожной лачуге, дверь которой ночью дважды пытались взломать лазы, Бёрд лежала без сна и не могла поверить, что путь длиной в две с половиной тысячи миль почти закончен. Ей казалось, писала она, что она всегда будет спать в конюшнях и тёмных норах, вставать за два часа до рассвета, ехать по горным дорогам и «изучать азиатский характер». На следующий день на обледеневшем подъёме она два часа шла пешком, потому что Бой едва держался на ногах. На спуске дорога превратилась в узкую ледяную полку над обрывом, а в ущелье лежали 20 гружёных верблюдов, сорвавшихся туда раньше в тот же день. 12 декабря Бёрд увидела Чёрное море и призналась, что охотно повернула бы обратно, к снежным плато Армении и горам Курдистана.
Боя, который пронёс её сотни миль, весной должны были вернуть пожилым миссионерам в Битлис, успевшим к нему привязаться. В Константинополе она провела четыре дня и при содействии британского посла рассказала великому визирю Камиль-паше о положении христиан округа Гавар у персидской границы. Тот выслушал её и обещал направить туда войска, когда откроются дороги. Уже в Лондоне Бёрд передала подробное изложение увиденного в Министерство иностранных дел.
26 декабря в шесть утра она прибыла в Лондон, позавтракала у своего издателя Мюррея и на следующий день уехала в Эдинбург. В первый день нового года Изабелла побывала на острове Малл — месте, которое ещё могла назвать домом, — а затем снова вернулась.
27 января 1891 года, перечитав уцелевшие письма, Бёрд начала писать книгу. В это же время её близкая подруга тяжело пострадала после падения с лестницы, и она снова переживала страх новой утраты. Книгу она писала три месяца почти без перерыва, одновременно выступая на миссионерских собраниях: только в мае и июне их было 20. Параллельно вышли две её статьи под общим названием «Тень курда», получившие широкую известность. В марте того же года Палата общин уже обсуждала положение армянского населения, опираясь на консульские отчёты. За этими обсуждениями стояло невыполненное с 1878 года обещание Берлинского трактата провести реформы в провинциях, населённых армянами, под наблюдением европейских держав.
Её статьи побудили нескольких членов парламента, среди них Джеймса Брайса, пригласить Бёрд выступить в одной из комнат комитетов Палаты общин. Сначала она отказывалась от такого непривычного и пугающего шага, но затем согласилась. 18 июня, в комнате комитета № 15, перед членами обеих палат и их жёнами Бёрд отказалась читать подготовленную лекцию: боялась упустить именно то, что слушателям важно узнать. Вместо этого она предложила отвечать на вопросы. По словам биографа, перед выходом к аудитории она так нервничала, что едва не потеряла способность говорить. С пяти до половины седьмого она рассказывала об отношениях между народами Османской империи и о беззащитности сирийцев и армян.
Осторожность Бёрд особенно ценили те, кто сам работал с сообщениями из региона. Американский миссионер Фредерик Грин, встречавшийся с ней в Армении, в 1895 году писал, что сведения о положении армян поступали из нескольких источников: консульских донесений, рассказов миссионеров, заметок путешественников, армянских материалов и турецких официальных отчётов. К путешественникам он относился настороженно, так как их первые впечатления, по его словам, нередко становились и последними и потому могли вводить в заблуждение. Но для Бёрд он делал исключение, отмечая тщательность её наблюдений. В книге о кризисе 1894 года Грин цитировал её слова о том, что тревога армян была «больше чем тревога, это безотчётный ужас».
В том же 1891 году Королевское шотландское географическое общество избрало Изабеллу Бёрд почётным членом. В 1892 году она стала одной из первых женщин, принятых в действительные члены Королевского географического общества в Лондоне. Впереди были ещё Корея, Китай и Марокко.
Бёрд умерла в Эдинбурге 7 октября 1904 года, за восемь дней до своего 73-летия. Армянский маршрут занял в её жизни всего несколько недель, но именно он сделал её заметной участницей обсуждения положения армян в Османской империи.
Источники:
Bird I. L. Journeys in Persia and Kurdistan: Including a Summer in the Upper Karun Region and a Visit to the Nestorian Rayahs. Vol. I. London : John Murray, 1891. XIV, 381 p. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Bird I. L. Journeys in Persia and Kurdistan: Including a Summer in the Upper Karun Region and a Visit to the Nestorian Rayahs. Vol. II. London : John Murray, 1891. 409 p. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Stoddart A. M. The Life of Isabella Bird (Mrs. Bishop). London : John Murray, 1906. XII, 416 p. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Lucas C. P. Bishop, Isabella Lucy // Dictionary of National Biography. Second Supplement. Vol. 1. London : Smith, Elder & Co., 1912. P. 166–168. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Turkey. No. 1 (1890–91). Correspondence Respecting the Condition of the Populations in Asiatic Turkey, and the Proceedings in the Case of Moussa Bey: In Continuation of “Turkey No. 1 (1890)” (C. 5912). London : Her Majesty’s Stationery Office, 1891. C. 6214. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Greene F. D. The Armenian Crisis in Turkey: The Massacre of 1894, Its Antecedents and Significance, with a Consideration of Some of the Factors Which Enter into the Solution of This Phase of the Eastern Question. New York ; London : G. P. Putnam’s Sons, 1895. XIX, 180 p. URL (дата обращения: 23.09.2026).
House of Commons. Commons Chamber, 16 March 1891 // Hansard. Series 3. Vol. 351. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Woolf J. Isabella Bird Bishop: A Life of Adventures // The Royal Scottish Geographical Society. 2021. 13 August; updated 5 April 2022. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Bosworth C. E. Bird, Isabella L. // Encyclopaedia Iranica. 1989. Vol. IV, fasc. 3. P. 264–265. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Adair G. The “Feringhi Hakīm”: Medical Encounters and Colonial Ambivalence in Isabella Bird’s Travels in Japan and Persia // Studies in Travel Writing. 2017. Vol. 21, № 1. P. 63–75. DOI: 10.1080/13645145.2017.1298205. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Johnston J.-M., Steinberg O. Y. Armenians, Jews, and Humanitarianism in the “Age of Questions”, 1830–1900 // The Historical Journal. 2023. Vol. 66, № 1. P. 72–100. DOI: 10.1017/S0018246X22000218. URL (дата обращения: 23.09.2026).
Miller O. R. The Conquest of the Mountains: State Violence, Technology, and Authoritarianism in the Ottoman East. Cambridge ; New York : Cambridge University Press, 2025. 256 p. ISBN 978-1-009-52495-7. DOI: 10.1017/9781009524940. URL (дата обращения: 23.09.2026).